По выздоровлении своем князь Темрюк немедленно собрал кабардинцев и спешил идти на помощь к царю русскому, с которым и соединились близ Азовского моря. Царь весьма благодарил князя Темрюка за его верность и щедро наградил кабардинцев. Таким-то образом князь Темрюк много раз помогал России; по возвращении своем на родину этот добрый, храбрый и лучший из всех князей наших умер от разболевшейся старой раны. Народ сказал про него: «Хахуэуэ ди пщышхуэ палъэр, зэдилъмэ лIыхъуу щэджшцэр диIэжкъым», т. е. «нет более доблестного героя храброго витязя нашего, князя Темрюка». Старики наши упоминают, что дочь Темрюка, воспитывавшаяся в России, пленила красотой царя русского и вышла за него замуж, а брат ее остался там, получив богатые подарки.

* * *

Князь Берслан Кайтукович Джанкутов одарен был удивительной дородностью и толстотой. Щедрая природа, излившая на него с избытком свои дары, наградила его вместе с тем умом и отличными способностями; превосходные его распоряжения всегда оканчивались с успехом; но, к сожалению, он, по дородству своему, всегда ездил на арбе. Однажды, собрав многочисленное войско с намерением проложить свободный путь между Кабардой и Астраханью, а также для заключения союза с шамхалом Тарковским, он дошел до Дербента. На возвратном пути он ограбил персидских купцов и, заключив союз с дагестанцами, возвратился с несметным богатством, очистив для беспрепятственного проезда купцов вышеупомянутый путь. Здесь можно присовокупить, что князь Берслан был одарен умом решительным, характер имел строгий и благородный. Он ввел между кабардинцами разные обряды и разделил народ по степеням узденей («ЛIэкъуэлIэш, дыжьыныгъуэ, къуэдз, пщыжь-уэркъ е-беслъэн-уэркъ, уэркъ-щауэгъусэ» «ПщыкIэу», «Iуэгу е лъхукъуэщауэ», «лэгъгъунэпыт е лъхукъуэлI», «унэIут»): 1) тлохотлешь, 2) дижинуго, 3) кодзь, 4) пшиш-орк или берсланорк и 5) уорк сшаотлух-гусса. Общее же всем название было уорк. Крестьяне были разделены на четыре класса: 1) пишкеу, т. е. «княжеский», 2) окго или тлаоксьшао, т. е. «крепостной», 3) длагунпить или дльхокотль, т. е. «крестьянин», и 4) унаут, т.е. «дворовый человек».
Сверх этого Берслан, в продолжение управления своего кабардинским народом, желая улучшить и упрочить его благосостояние и для оказания всякому правосудия, первый учредил во всех аулах, в каждом по одному хеезжа, т. е. «третейский суд», в котором разбирались все дела, кроме уголовных, и жалобы местных жителей. Суд этот составляли несколько человек, из благонадежных узденей и депутатов со стороны народа, ежегодно им избираемых с утверждения самого князя, который в руководство им и народу издал разные законы и обряды, о которых будет говорено ниже. Жалобы же на судей, также уголовные и относившиеся до всего народа дела разбирались и решались под Председательством князя в хе, т. е. «главном суде», учреждавшемся в постоянном месте жительства князя. Кроме того, князь Берслан Кайтуков установил разные штрафы за неисполнение данных им узаконений и обрядов, ныне не соблюдаемых народом, и старался всеми силами искоренить зловредных людей, и весьма многих князей за неблагонамеренные их поступки лишал княжеского достоинства, а некоторых и вовсе изгонял. Равным образом он изобрел для собственных своих и узденских лошадей особое тавро, называемое и ныне берслановским. Украденная и найденная впоследствии лошадь с этим тавром подвергала виновных тяжкому наказанию.

* * *

Занские князья, два брата — Антиноко и Канбулат жили вместе. Старший из них, Антиноко, был женат и, кроме того, имел у себя девушку удивительной красоты, по имени Сатенуй. Народ начал говорить о связях князя Канбулата с Сатенуй, и Антиноко, узнавший об этом, возымел на брата своего подозрение и выгнал его из дома. Канбулат пошел к своему аталыку. Антиноко, узнав, что Сатенуй посылает к нему туда подарки, решился умертвить его. Канбулат бежал в Турцию с намерением просить у султана войско для примирения с братом, но, получив отказ, возвратился на родину, где успел привлечь на свою сторону большую часть народа, а вместе с тем и власть над Заном. Старший брат его Антиноко бежал в Крым под покровительство хана и просил у него войска для возвращения неправильно забранных братом его владений, с тем условием, что если он убьет брата и истребит участников его, то войско хана возвратится с богатой добычей. Хан обещал было, но вскоре о том забыл и только через семь лет, вспомнив об Антиноко, дал ему сколько нужно было войска, с которым тот и возвратился в отечество. Между тем Канбулат успел привязать к себе весь народ, и, узнав, что брат его с крымцами приближается к пределам его земли, он собрал народ, ожидая их прибытия. Крымцы пришли, и между ними завязалась жестокая битва, в которой много людей истреблено с обеих сторон; но Канбулат спасся бегством, оставшееся имущество участников отдано было крымскому войску, и весь народ присягнул Антиноко в верности. На обратном пути крымцами был отыскан Канбулат при заливе моря и убит. Тем и кончилось это сражение. Жена Антиноко, Сатенуй, как говорят некоторые, была отдана крымцам, иные же утверждают, что выгнана. Аталык Канбулата собрал гекуоко и составил следующую песню
«Именитые ездоки и единодушные два спутника Жендеровы доведены до жалкого состояния с бедным Канбулатом.
Доблестный князь Мокмоко в кольчуге с короткими рукавами бодрствовал для этого героя, мое же сердце сильно разрывалось с несчастным Канбулатом.
Где ограды и ворота, там сыплются многочисленные стрелы. Мужественный витязь Коноко Карабов, стоя согнувшись, ни одного всадника не пропустил. Ах, Канбулат несчастный!
Каждую ночь хожу я к заливу морскому и все аулы обойдены; но никто не входит в мое горестное положение! Жаль бедного Канбулата!
Можно ли было надеяться на помощь боязливых всадников, на трусов-пешеходцев, на турков; с головами, повязанными чалмами, они не в состоянии что-либо сделать. Жаль бедного Канбулата!
Князь Джанкилиш, быв гоним, не знает и не умеет бежать, а отстреливается от врагов. Жаль несчастного Канбулата!
Доблестный князь Мокмоко при жизни своей никакого добра не сделал, а по следам Канбулата погиб.
Высокий витязь Хумаров от раны согнулся у ворот ограды, и через тело его понуждали меня перепрыгнуть, в досаду бедному Канбулату.
Золото нарядное, Пшизединоко Коноков был в отменном одеянии достойнейшей фамилии, а сделать ничего не мог; жаль тебя, несчастный Канбулат!»

Пронеслась молва, что турецкий султан Солиман намеревается утвердить за собой адыхейкие племена и всех их обратить в мусульманство и что он посылает многочисленное войско для завладения Астраханью, жители которой были на стороне турок. Казы, Шогеноко и Шужие немедленно собрали отборное войско и, узнав, что Касим-паша оставил пушки в Азове и с одними легкими войсками и крымцами идет на Астрахань, где ожидали их русские, отправились осенью к Волге и у Белого озера встретили в беспорядке бегущих турок и крымцев. Наши без труда разбили утомленных неприятелей, взяли богатую добычу и много пленных, оставив уцелевших спокойно бежать (есть пословица: «Шу щтагъэхэр куэдрэ умыху», т. е. «от страха бегущих всадников уже не догоняй») и с большой славой и богатством возвратились на родину. С того времени ведется пословица: «Сотей зэхудипIалъэщ», т. е. «пойдем на Сотей», потому что турки хотели распространить границу свою до Сотея. Так называли мы степи, лежащие от Волги до Терека. К тому же времени относят и построение русскими крепости на Тереке.
Хан крымский не мог простить кабардинцам своего поражения, почему через три года собрал еще сильнейшее войско и нечаянно вступил в пределы закубанских земель и расположился там отдыхать на две недели. Место стоянки крымского войска доныне сохранило название Хан-тоба, т. е. «Ханский курган». К ним присоединились и закубанские князья, уверяя их, что покорить кабардинцев ничего не стоит, что они изнурены недавними войнами, голодом и болезнями, что путь в Кабарду никем не будет защищен, ибо князья Шогеноко и брат его Казы не в состоянии набрать и тысячу всадников, и что с появлением ханского войска они скроются в горы. К несчастью, изменники сказали правду. Кабардинцы потеряли многих из своих храбрых предводителей. Князья Шогеноко, Казы и Шужие собрали войско и спешили занять берега Кубани; но хан обманул их и другим путем вторгся в Кабарду. Оставшиеся в ней князья, вместо сопротивления, малодушно оставили свои места и бежали из ущелья в ущелье, оставив народ без войска, без начальника. Когда хан уже стоял на Куме, главные силы наши, не отдыхая, настигли ханское войско на правом берегу Подкумка. Хан приказал немедленно зажечь аулы и начать битву, которая превзошла жестокостью все бывшие до этого времени; одни и многочисленнейшие сражались за добычу и желали отомстить свою прежнюю неудачу, другие сражались за свою родину, за славу имени, за жен и детей. Много пало с обеих сторон, и только одно изнеможение заставило войска оставить сражение. Видя готовность кабардинцев биться за свою свободу до последней капли крови, хан решился возвратиться в Тавриду, пленив двух князей, Шахмурзу и Камбота, из поколения Идарова.

Через несколько лет кабардинские князья ходили к берегам Каспийского моря и к дагестанским татарам, много раз побеждали их и наконец возвратились со славою, многими пленными и несметной добычей. Шамхал Тарковский намеревался отомстить кабардинцам за разорение подвластных ему земель и, присоединив к войску своему обитающих по Волге и Каспийскому морю калмыков, ногайцев и других, поручил его кумыкским князьям. Войско это неожиданно вторгнулось в наши владения, истребляя все мечом и огнем. Едва разнесся слух об этом, как собралось в течение одного же дня до 2000 всадников; они встретили неприятеля на речке Кулькуджине, где и завязалась жестокая битва, не уступавшая бывшей с крымцами на Малке. Рассказывают, что она возобновлялась в течение 15 дней и что только ночь разделяла сражающихся. Князь Шалох с несколькими узденями захвачены в плен, войско наше отступило, и неприятель стал лагерем на реке Малке. В это время мужественный князь Казы был в отсутствии. Едва только достигла до него весть об опасности, угрожавшей отечеству, как он немедленно собрал сколько мог войска и поспешил на помощь. К счастью, добрый князь пришел вовремя. Оба войска немедленно соединились, окружили неприятеля и начали битву насмерть. Много крымских, ногайских и калмыкских князей пало на месте битвы. Оставшиеся едва успели спастись бегством, оставив победителям богатую добычу. Это подтверждается следующей песней:
«Мы ежедневно копаем рвы и не знаем усталости; насыпаем валы и не чувствуем скуки.
Для чего вы избрали жилищем устья реки Кайтуки?
И в Кулькуджине нашем было жестокое кровопролитие.
Если бы князь Казы успел прибыть к нам, то беда не могла бы с нами случиться и не видели бы мы в Кулькуджине поставленных врагами золотых шатров.
Князь Шалохо всечасно грозил врагам булатною саблей; князь Казы тоже грозился на них.
Нам это было неприятно; они обманывают нас ежедневно, и князь Казы всегда нарушает крестный обет.
Юный витязь, князь Казы, грозит короткой саблей и в начале битвы он опрокинул разом трижды десять человек.
Доблестный витязь, высокий Мурзабек, достойный сын Кара Куденета, трехгранным копьем своим выдергивал кольца из кольчуг противников; сломанное копье его осталось в теле ногайского мурзы Кашелая.
Увжуко Куденетов — неустрашимый витязь и достойный сын Кара Куденета»,
В таком-то унизительном виде достигли они Шагумова кургана, где, получив свободу, князь Шалох возвратился на родину с 27 человеками.

Знаменитый Казы оставил трех сыновей: Хатожуко, Жанбота и Мисоста. Малолетство этих трех братьев и неспособность других, двоюродных, послужили для кабардинцев источником многих несчастий и беспокойств. По смерти Казы, кабардинцы лишились многих храбрых предводителей; князья Шогеноко и Шужий были уже в преклонных летах, а оставшимися от разных князей детьми овладело корыстолюбие и зависть до такой степени, что между ними возникла непримиримая вражда и они стали ненавидеть друг друга; каждый желал владеть самоуправно. Народ ими был доведен до такого положения, что за малейшие оскорбления или неудовольствия происходили убийства. Так, например, один бедняк выпросил у соседа своего на короткое время для сеяния муки сито и, забыв возвратить его хозяину, затерял его. Хозяин сита был в претензии, поссорился, и следствием происшедшей по этому случаю драки было умерщвление до 500 душ обоего пола. Все они погребены в одном месте, и могилу их называют кузанака, т. е. «ситовая могила»; она находится между реками Баксаном и Гунделеном. Между тем князь Хатожуко Казыевич, невзирая ни на какие препятствия, с твердостью и всеми силами старался об отыскании средств к уничтожению беспрерывных споров, распрей и буйств, возникших между кабардинскими князьями, узденями и чернью, собственно по интригам деда первых, старика князя Шужия. Благоразумием и усердием к общему благу он привлек к себе весь кабардинский народ, желавший быть под управлением одного старшего князя. Затем по просьбе народа вступив в полное управление им, князь Хатожуко для искоренения зла употребил самые строгие и жестокие меры. Первым распоряжением его было истребление злонамеренных и корыстолюбивых князей, особенно поколения Женцоха, Берслана и других. Собрав несколько сотен всадников, он начал убивать непокорных. Прежде других были убиты два брата — Батырша и Батарбий; потом удавлены другие два брата, Жанборимас и Жанборисхан, скрывавшиеся с аталыком, своим воспитателем, в пещерах и в ущельях. Все эти князья были племянники князя Шужия, который сам остался в живых, вероятно, по уважению к его преклонной старости, а по словам других, потому, что был, несмотря на лета, сильнейшим из всех князей. Старик этот воспылал местью за убийство его племянников и, не будучи в состоянии отомстить, он через несколько времени, в отсутствии князя Хатожуко, отправившегося с братьями родными, Жанботом и Мисостом, к осетинам, собрал приближенных и приказал под видом увеселения устроить особое место и созвать борцов для состязания с сильнейшим и любимым княжеским борцом Созирахо, с обещанием победителю награды! Когда по приглашению на поприще явился Созирахо и побеждал всех без исключения борцов, князь Шужий, подойдя к нему, заколол его длинным острым ножом и потом велел тайно зарыть его в землю. Жена Созирахо по этому случаю оставила потомству следующую составленную ею песню:
«Ах, мой Созирахо! Ах, мой высокий Созирахо!
Концы копья твоего уподоблялись утренней звезде, но ты не избег изменнической кончины.
Ты головы сильнейших борцов сносил большим своим пальцем.
За кровь высокого Созирахо отомстит великий бог».
Вскоре после этого князь Хатожуко по возвращении на родину, не видя своего борца Созирахо, спросил о нем, и, узнав, от узденей о его смерти, сильно опечалился. Печаль эта заставила приближенных скрыть обстоятельства смерти борца, и князь, думая по словам их, что она последовала от болезни, только по истечении года узнал из дошедшей до него вышеприведенной песни о сделанном Шужием убийстве. В намерении отомстить ему таким же коварным убийством, князь Хатожуко прибегнул к хитрости. Он отправился со свитою своею к Шужию, будто бы для посещения и примирения, после ласкового разговора с ним о разных предметах и политических отношениях, он стал уверять его в постоянном своем к нему расположении и братской любви. В ответ на это, обрадованный лаской князя, старик Шужий сам предложил для утверждения братского союза и верности обета отправиться в Жулат и там, по древнему обычаю, после клятвы в дружбе, переломить надвое стрелу. По изъявлении на это согласия назначен был день отъезда. Между тем хитрый князь Хатожуко, без ведома других, отправился один и, доехав до указанного места, слез с лошади и, помолившись перед Татартупом, произнес обет о непременном убийстве князя Шужия и в подтверждение своего обязательства, переломив надвое стрелу, положил ее в Татартуп. Затем на другой день он прибыл к этому месту с князем Шужием; по ложном уверении в дружбе, они обоюдно переломили стрелы и отправились обратно с двумя слугами. По прибытии к левой стороне реки Чегема, Хатожуко, обратясь к Шужию, предложил ему отдохнуть, а прислугу его отправить к аталыку Куденетову для принесения какой-либо закуски и кумыса, а между тем соснуть. Несчастный старик, не подозревая в этих словах никакого умысла, согласился. Как только по отбытии прислуги оба князя легли и из них Шужий заснул, Хатожуко встал с своим слугой, убил Шужия саблей и, прикрыв его буркой, отправился в дом Куденетова и объявил ему о смерти его кана, т. е. воспитанника, присовокупив, что, оставшись преемником Шужия, обязывается ему на будущее время заменить его. Затем тело Шужия было предано ими земле на месте убийства и над могилой сделан курган. Оставшаяся жена Шужия, собрав несколько своих воспитанниц, сложила следующую песню:
«Ах, Жанборимас! Ах, Жанборисхан!
Куда вас дену для защиты от страшного смертоубийства?
Если вас послать в Россию — там не примут, по многочисленности людей.
Вас взяли в пещеру ущелья Урди, кормили как лошадей или быков; но, откормив, зарезали острыми ножами.
После смерти князя из князей ни одного не осталось у меня наследника.
Для меня не осталось иного утешения, как только видеть их могилы.
Маленьких детей моих не допустили дожить до совершеннолетнего возраста.
Едва лишь кто-либо из них достигал его, как был удавливаем.
Это разрывает и терзает мое сердце.
Вот и дом мой разрушился, подобно старинному Ванедскому дому».
Таким образом, под твердым и благоразумным правлением князя Хатожуко, кончились все смуты и беспорядки между кабардинцами. С помощью братьев своих Жамбота и Мисоста он умел примирить враждующие стороны и соединить разделившихся. Ненавидя вкоренившиеся своевольство и бесчинства, он вынужден был истреблять их строгими мерами. В наказание злых и поощрение добрых, он оставил собой хороший пример для кабардинцев: обиженные и угнетенные находили в нем защиту и правосудие, притеснители же справедливое по заслугам наказание. Он восстановил и утвердил в народе навсегда благоразумные постановления и обряды дяди своего Берслана относительно князей, узденей и холопов. Благосостояние и тишина были повсеместны во владениях князя Хатожуко и названных братьев его. Для сохранения между ними на будущее время спокойствия он с общего согласия народа еще при жизни разделил Большую Кабарду на три части и вверил каждому брату непосредственную власть и управление над одной частью, состоявшею, по словам некоторых, из 50 аулов, из коих каждый заключал в себе до 1000 дворов, но с условием — в общих и важных делах быть всем под управлением одного старшего князя. Впрочем, часть Жанбота простиралась от Чегема или Шолухи до Терека, а Хатожука и Мисоста от реки Шолухи до устья реки Кубани. Таким образом произошли фамилии Хатожукина, Жанбота и Мисоста.

Спустя три года или более князь Хатожуко скончался. Дядя его, князь Шогеноко, также умер. Несколько лет спустя умерли князья Жанбот и Мисост. По смерти их остались сыновья: от князя Шогеноко Алегико, от князя Хатожуко четыре сына: Кургоко, Адилгерий, Мухамет и Смаил; от второго брата Жанбота тоже четыре: Бекмурза, Кайтуко, Али-мурза и Султан-Али; от Мисоста три: Хатожуко, Али и Ислам. От этих кабардинских князей тоже следовали потомки; но, наблюдая завещание отцов своих, они состояли под управлением старшего из них и несколько времени жили мирно. Старики говорят, что в продолжение этого времени калмыки находились в неприязненных отношениях с кабардинцами, делали нападения и препятствовали провозить соль из озер через их степи; это продолжалось до тех пор, пока калмыцкий хан Домбокуньб не испросил себе в супружество дочь князя Хатожуко, после чего калмыки заключили мир и кабардинцы беспрепятственно ездили за солью.
Но спокойствие это продолжалось недолго. Малокабардинский князь Алегико жил не в ладу с молодым князем Имудар-Хафом Жанмурзовичем Татлостановым. Князь Большой Кабарды Бекмурза завел спор с братом своим Кайтуко за наследственное их владение. С нарушением обета братской любви и дружбы возникло между ними неуважение к старшему их брату и пренебрежение к его власти, завещанной их отцами. С другой стороны, корыстолюбивые бифако-орки, т. е. «воспитатели и уздени», старались усиливать их вражду, уговаривая: «3э гуо, зиусхьэн, уэри абы нэхърэ унэхъ мыгъуэ?», т. е. «удар и я унесу; разве вы беднее, чем он?» Таким образом, не помышляя об общем благе и забыв минувшие годы, они возобновили везде споры и тем добровольно навлекли на себя и на народ бедствия и подпали под иго иноплеменников, как мы это увидим ниже.

Наконец князь Корошай Шалохович Тотлостанов положил конец гибельным мятежам и стал один владеть Кабардой. При нем один из потомков Чингис-хана занял своими ордами все пространство от Волги до самого Терека и с отборными всадниками вторгнулся к кабардинцам с намерением обратить жителей в магометанство. Кабардинцы встретили его войско и долго оспаривали ему дорогу, но, наконец, принуждены были отступить до Зыепаке. Татары, намереваясь окружить кабардинцев, переправились через Терек в двух местах и подошли к Жулатам; кабардинцы разделились также на две части: Малая Кабарда обязалась защитить Нижний Жулат, по правую сторону реки Терека, а Большая Кабарда — Верхний Жулат, по левую его сторону. Татарские отряды соединились вновь, начали жаркое побоище близ Нижнего Жулата, и, несмотря на помощь приспевшего отряда Большой Кабарды, взяли Жулат. Это и положило конец войне; но веры магометанской никто принять не согласился. Хан со многими улусами поселился недалеко от Жулата, на месте которого выстроены татарами из кирпича мечети и минареты (Быть может, что Жулат сохранился и в первобытном своем виде, но только исполнение магометанских обрядов в древнем капище заставило думать, что он перестроен; вообще же его называют Татартуп), сохранившиеся и доныне.

* * *

Много уже лет обитали в нашем соседстве ногайцы Шанбековы и, не изменяя своего образа жизни, кочевали в кибитках и промышляли воровством. Пример соседей подействовал и на наших молодых людей, воспитанных в праздности и любивших всякого рода военные занятия; они, в свою очередь, стали охотно выезжать на грабеж и разбой. Хотя прошло уже довольно лет по водворении хана Жанбека в новой резиденции, но кабардинцы и горские народы не могли равнодушно смотреть на чужеземных пришельцев, насильственно поселившихся на земле, которую издавна привыкли считать неотъемлемой собственностью и потому весьма часто малыми партиями начали тревожить ногайские кочевья. Наконец, собравшись в большом числе, кабардинцы ночью напали на них, причем одних побили, других взяли в плен, а остальных принудили бежать к Дону. С того времени и ведется татарская пословица: «съели от горца тревогу и разорение». Таким образом, исчезли большие татарские орды. Предание это подтверждается следующей песнью:
«Между Жанхотовыми детьми возникло ужасное соревнование, ко вреду общему; мы строим дома, а вражда их изгоняет нас из жилищ наших.
Если б не отсутствовал наш князь Кази, не претерпели бы мы сего ужасного кровопролития и не увидели бы богатых шатров, сооруженных из добычи, у нас похищенной.
Много было работы арбам нашим, поставленным для хоронения мертвых, они неутомимо переходили поля, как будто в день богатой жатвы.
Шалох в постыдном плену, как худой конь, опутан недоуздком; косого Жанбека посадили на кривую шею (т. е. на верблюда).
С первых ударов Свиткул жестоко ранен в локоть, а Ляхуюр лишился руки и тем кончился поединок; в то же время Казибеков отбил себе дивного коня, рыжей масти, со звездочкой на лбу.
Татарин Ахкаш, узнав о начатой битве, прилетел к своим с быстротой птицы и ободрил в бою войско, готовое отступить, и подобно орлу бросилсу вперед.
Из султанбекского лука он много поразил противников, и приятен ему звук оружия, и не хочет он покинуть поле битвы, хотя и крепко его ранил Битак Шарманоков.
Лишился Битак отличного своего гнедого коня; но он и Саралп даже пешие ие уступают конным и вместе вторглись в укрепления неприятельские.
Сел Саралп на осетинского коня и в крови врагов обмыл саблю свою, а Химам Етлухов возвращается с битвы лишь с обломками копья.
Озармосу Ячаноко покровительствует Ауси Герге (Иисус Христос).
Левая рука силою равняется удару молнии и от размаха шашки не устоит ни один богатырь. Усталый конь его уже лежа щиплет траву.
А брат его Темаркан на белом коне останавливает бегущих, угрожая им постыдным колпаком: сам же в битве из толпы врагов выхватывает лучших всадников и перебрасывает к своим.
Двинулось многочисленное кинтово войско на Тотластоковы аулы, оставив вправо Татартуп.
Да защитит нас Ауси-Герге в день жестокой битвы.
Доблестные герои наши стояли твердо с кистенями, а стрельцы наши, спешившись, врезались в середину полчищ неприятельских.
Лишились мы прежнего могущества и богатства; при князе Корошае Тотлостанове свободно кочевали с стадами нашими в степях Сотея, а теперь нас теснят все ближе и ближе к чужим.
Весело было смотреть на Тотлостанова, разгуливающего на коне боевом в степях безграничных; а теперь степями нашими ногаец Киламат ведет на нас войско татарское.
И въехал к нам запросто князь Корошай и оставил он в сражении серого коня своего; он натянул лук свой наподобие колеса, из которого пущенные стрелы пронзали до самых перьев.
А раны крепкие ему нипочем, стрела пробила спину, а он не покидает битвы и убил еще таматараканского князя.
Выехал наш Алхусар Сатчасоков и спрашивает: «Где богатырь Санткул?» — и явился к нему желанный противник и оба готовы сразиться».

Крымский хан, известясь, что между умножившимися кабардинскими князьями, живущими в беспрестанных раздорах, нет ни одного князя, достойного управлять кабардинцами, послал донесение о том турецкому султану, и султан прислал ему войско. Хан, присоединив к нему и свое собственное, отправился для покорения Кабарды. Войска эти неожиданно прибыли к границам кабардинцев. Последние, услышав о нечаянном нападении неприятеля, собрали несколько тысяч воинов и ожидали приближения его на левом берегу реки Баксана, послав передовой отряд под начальством Альбек Тамбиева для разузнания положения и числа неприятеля. Альбек прибыл к р. Подкумку, остановился и дал знать пятигорским и живущим на Куме кабардинцам о наступлении неприятеля, посоветовав им при этом скрыться в густоте лесов. После того Альбек ожидал неприятеля на правой стороне Подкумка и часто выезжал на курган проведать, скоро ли прибудет ханское войско. Между тем крымцы расположились для отдыха в пустых жилищах на Куме, истребляя все огнем, и, пробыв там три дня, двинулись вперед: Альбек, узнав обо всем подробно, возвратился к кабардинцам, которые, получив от него нужные сведения, немедленно вышли к ним навстречу. Между тем крымцы уже подошли к Подкумку, где и встретились с ними. В происшедшей битве кабардинцы были сбиты превосходством неприятеля и отступили к Баксану; там вновь завязался жестокий бой, в котором много кабардинцев пало, а остальные покорились. Хан принуждал их принять магометанскую веру, умертвил древних шогенов, палки их разбросал, а книги истребил огнем; некоторые из шогенов скрылись в горах с книгами, где докончили жизнь в пещерах. Оставшиеся после них книги найдены полуистлевшими. Войско свое хан расположил по квартирам, в каждый дом по четыре человека, велел кормить и поить их и лошадей, в каждом ауле поставил по одному мулле для обучения народа исламу и взял несколько княжеских детей к себе в аманаты. Сверх того для утверждения своей власти он наложил подать по одной душе с каждого аула, что в год составляло 120 человек. Старики говорят, что крымский хан жил в Кабарде до тех пор, пока собрал подать и затем, оставив на Баксане пашу с войском, сам уехал
На возвратном пути он остановился для наложения дани на пятигорских народов и обращения их в магометанство. Но холоп Машуко уговорил других холопов не давать крымскому хану дани, за что их и начали притеснять. Между тем Машуко, собравши несколько приверженцев, бежал от притеснителей и скрылся в горы; их отыскали, и когда никакими мерами не могли привесть в повиновение, то разгневанный хан приказал забрать их жен и детей; но потом, по совету узденей, взял с каждого аула по одной душе и в том числе родную сестру зачинщика Машука, которая при этом произнесла: мигазешидльме тлечауше жемуко камамиши жуе скрагатемь, т. е. «и семь-братьев гор проливали кровь, а мне с Машуком не удалось проститься», и затем продолжала: «Iуащхьибл — зэшиблми лъы нэпс щIагъэжу, Мэшыкъуэр сымылъагъужу сыдаш». «Iуащхьи6л-зэшиблу Гум щежэх щIыпIэм, Биралъкъ Iуащхьэм щизакъуэщ Мэшыкъуэ закъуэр зыгъэпсэу, сэ Кърымым сокIуэ», т. е. «от тех мест, где братья семь-гор и Кума протоком бежит и один бир-алек (вероятно, так называли гору, которая до сих пор называется у черкес Биролк, а у русских «Лысая гора») одному Машуко дай бог здоровья, я уже отправилась в Крым». Бежавшие холопы, скрывавшиеся несколько месяцев в горах, помирились с своими хозяевами, но Машуко ни за что не соглашался на это. Он знал, что сестру его отдали крымскому хану, не хотел им простить этого, жег ночью дома, воровал пищу и одежду, нанося им всевозможный вред. Он ездил за грабежом всегда по одной и той же тропинке и раз, выехавши из лесу, был убит скрытыми для этого в засаде людьми. С тех пор и доныне гора, на которой он скрывался, называется Машуко, а тропинка — «Абрэдж лъагъуэ», т. е. «тропинка беглецов». Уже несколько лет крымское войско находилось в Кабарде, собирая ежегодно вышеозначенную подать; некоторые приняли ислам, тогда как другие, боясь притеснения турок, тайно исповедовали свою веру, что и продолжалось несколько лет. Старики говорят, что Крымское войско стояло в Кабарде семь лет, некоторые утверждают, что вдвое. Наконец возмужали кабардинские князья; старшинство между ними принадлежало князю Кургоко Хатожукову, распоряжавшемуся всеми делами народа. Между тем пронесся слух, что крымский паша, стоявший с войском в бесленеевских владениях, по подозрению в связях с женой князя Заурбека этим последним был убит и что Заурбек, боясь преследования, бежал за Кубань. Слух об этом дошел до крымского хана, и он прислал войско, с повелением принудить бесленеевцев выдать Заурбека, в случае же сопротивления — всех их истребить. Необходимость заставила бесленеевцев отыскать Заурбека. Они послали к нему аталыка его, и тот посредством ложных обещаний прощения и примирения с ханом уговорил Заурбека возвратиться. Одни говорят, что Заурбек был повешен; другие же, что он был взят к хану. С этого времени кабардинцы начали переносить самые жестокие притеснения от крымцев.
Года два или три спустя случилось, что живший в Большой Кабарде с войском крымский паша, сидя на траве и куря трубку, беседовал с своими приближенными, в числе коих был и князь Кургоко Хатожуков. Обращение его с последним было до того дерзко, что, выкуривши трубку, он стал ее выбивать об голову князя Кургоко. Поступок этот сильно огорчил князя, однако же он не подал паше ни малейшего вида неудовольствия; но, простившись с ним, он в тот же день собрал многих князей и почетных узденей и, рассказав им о случившемся, объявил им свое намерение: в следующую ночь умертвить всех турок и крымцев, где бы они ни находились. Не исполнившим сего повеления назначен был значительный штраф и сверх того в знак трусости черный шерстяной колпак. Все единодушно согласились на предложение Кургоко и в следующую же ночь привели его в исполнение, причем ни одного неприятеля не осталось в живых.

На следующий год посланные крымским ханом для собрания податей, узнав на половине пути об этом происшествии, поспешили возвращением для донесения о том хану. Разгневанный хан, в свою очередь, уведомил султана, который спустя два или три года прислал хану многочисленное войско под начальством Алегот-паши, к которому присоединивши свое войско со многими муллами, эфендиями, хаджи и с припасами, отправился на поражение кабардинцев, строя при этом в некоторых местах мечети и крепости. Достигнув Черным морем земли закубанцев, он успел многих обратить к исламу и основать в их земле крепость и мечеть, назвав ее Хаджи-кале. Развалины этой крепости сохранились и до настоящего времени; место это называется Хаджи-тагой, или «длина хаджи». По прошествии некоторого времени крымский хан с войском подступил к границам кабардинским. Предупрежденные еще во время прибытия хана за Кубань, кабардинцы все свое имущество, жен и детей отправили в горы и сами ожидали приближения неприятеля в ущелье Урда. Хан, узнав об этом, изменил путь и расположился лагерем на бугре Канжала.
В тот же день пришел в кабардинский стан Халелий, лазутчик из татар, живший прежде у князя Кургоко. Он уведомил князя подробно о намерении хана, упомянув при этом, что если кабардинцы в следующую же ночь не нападут на крымцев, то в другую или третью ночь на них самих непременно будет сделано нападение. Кургоко тотчас же велел собрать около 300 ослов и к каждому привязать по две вязанки сена. Наступила ночь, он отправился на неприятеля и, приблизившись к нему, велел у всех ослов зажечь сено и гнать их на неприятельский лагерь, с несколькими выстрелами. Ослы ужасным криком своим до того перепугали неприятеля, что он в беспамятстве и смятении стал рубить друг друга; с рассветом же стремительно бросились на них кабардинцы и совершенно их разбили, взяв много пленных и большую добычу. Толстый паша Алегот в бегстве упал со скалы, на половине которой, зацепившись за дерево, повис и кончил жизнь в таком положении. Места это называется теперь «Алэгъуэт гъум и щыхупIэ», т. е. «Алеготова скала». В этом сражении убито было несколько крымских ханов. Прогнавши остальных крымцев к Куме, кабардинцы возвратились в свои пределы.
Остальное неприятельское войско отступило к Хаджи-кале. Уведомленный обо всем этом, султан снова прислал войско, к которому присоединились много татар и некоторые закубанские изменники, и все это полчище вторично пошло на кабардинцев, ожидавших неприятеля на реке Гунделене. В происшедшем кровопролитии крымцы были опрокинуты, и кабардинцы не переставали их преследовать до Кубани, а оттуда возвратились восвояси.

Источник: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Kavkaz/XVIII/1700-1720/Nogmov/text3.htm